1° Пасмурно

  • Погода на ближайшие дни
  • Понедельник
    Пасмурно
    Пасмурно
    2° / 2°
  • Вторник
    возможен дождь
    возможен дождь
    8° / 6°
  • Среда
    Пасмурно
    Пасмурно
    8° / 5°
  • Четверг
    Дождь
    Дождь
    11° / 9°
  • weather.com

Пермь,
22 октября 2018,
понедельник

Данная кошка не нужна России для селекции

Плюсануть
Поделиться
Отправить
Вотсапнуть

Отрывок из книги «Из записок главного хранителя» Натальи Скоморовской.

(Книга издана в 2018 году и представляет собой свод заметок Натальи Скоморовской, которые она писала на протяжении 27 лет, будучи главным хранителем Пермской худо­жественной галереи)

Наталья Скоморовская

Мои записки не хроника работы Пермской художественной галереи. Основная их мысль: традиции культуры, как бы ни тяжела была жизнь в России, не умирают, продолжая, подобно живительным источникам, питать людей.

В 1990 году публицист Василий Селюнин давал такие сведения о российской действительности. Записываю своими словами. За последние двадцать лет мы продали нефти на 250 миллиардов долларов. Где эти деньги? Всё пошло прахом: хлеб, который не могли собрать, оборудование, которое не могли установить, — в стране его сейчас на шесть с половиной миллиардов ржавеет… Может быть, довольно покрывать просчёты союзного командования российскими богатствами? Продуктов нет. Консервативные силы искусственно создают дефицит на всё: раньше что-то было, сейчас ничего нет. Почему? Закапывают колбасу, картошку, фрукты… Не убирают урожай с полей… И всё это демонстрируется по телевидению. Готовится, говорят, военный переворот…

На одном из каналов брали интервью у прохожих, спрашивали женщин:

— Вы за военный переворот?

И эти дуры, не понимая, что будут стрелять в их детей, братьев, мужей, отвечали:

— Да, если в магазинах появятся продукты.

После переворота вернутся концентрационные лагеря, тюрьмы наполнятся инакомыслящими… Будет почище 1937 года. Воцарится анархия, хаос… Такое положение кому-то на руку, а народ тоскует по «порядку», по «дисциплине», по Сталину…

Гражданская война

Однако в нашей галерее к девяностым годам прошёл целый ряд замечательных выставок: «Новые поступления 1977—1987 годов» — на весь первый этаж. «В то время я гостила на земле» — выставка, посвящённая столетию Анны Ахматовой, «Мифы в искусстве XX века»… И мне думается: какие бы катастрофы ни поражали мир, искусство не потеряет своей значимости. Может быть, собирая свои экспозиции, мы и не формулировали тогда эту мысль так чётко, но, безусловно, имели её в виду, поэтому стремились пополнить собрание галереи работами художников, которые творили в десятилетия, недостаточно представленные в наших коллекциях.

В те времена была такая государственная установка: если картина стоит тысячу рублей и больше, то на её покупку необходимо получить разрешение Министерства культуры РФ. В разные годы мне пришлось получать «дозволение» на приобретение двух работ: «Гражданская война» свердловского художника Геры Метелёва и «Булгаковы» Олега Вуколова.

Вуколов О.А. Семья Булгаковых

Первый раз на приём к чиновнику (звали его Евгений Иванович Устинов) я взяла с собой журнал «Юность», на обложке которого «Гражданская вой­на» Метелёва была воспроизведена: несётся над землёй оголтелая красно­гвардейская конница, и во все стороны от поднятых сабель брызги крови разлетаются.

Чиновник посмотрел на журнальную обложку внимательно и говорит:

— Вы, конечно, понимаете, что мы не можем дать разрешение на приобретение такой вещи.

— Почему? — удивилась я. — Тематическая картина… На историческую тему… Публиковать можно, а в музейном собрании ей быть нельзя?

— Мы, как государственное учреждение, не можем поддерживать такое направление в современном искусстве… Не скомпонована, не нарисована… Вы могли бы посмотреть мастерские крупных художников…

— Были у многих — у Таира Салахова, Евсея Моисеенко… Что предлагается нам? Камерные пейзажи, портреты, натюрморты… Что-то приобрели. Кроме того, мы уральская галерея, а Метелёв — уральский художник. И потом: что вас смущает? Работа печаталась не единожды…

— То, что печатается, не всегда следует печатать… Может быть, заберёте запрос? — мягко настаивал товарищ Устинов.

— Зачем же? — сопротивлялась я. — Пожалуйста, обоснуйте свой отказ, тогда нам будет легче разговаривать с художником.

— Вы солидная галерея. Если уж так желаете приобрести эту работу, то наверняка знаете, как можно сделать это, обойдя министерство.

— Именно потому, что у нас галерея, как вы говорите, солидная, мы не хотим покупать её как-то подпольно, что ли… Если нельзя, откажите официально, объяснив почему. Мы будем ждать… Но до того, как скажете «нет», приезжайте к нам, посмотрите нашу коллекцию…

Картина Германа Метелёва «Гражданская война», прежде чем стать нашей собственностью, пролежала в галерее целых шесть лет. Мы чрезвычайно благодарны художнику за понимание и терпение, проявленные в этой ситуации.

Тюленев Зимний вечер

Второй раз я пыталась получить разрешение на приобретение картины Олега Вуколова «Булгаковы». Но сначала хочу вспомнить наше посещение мастерской художника. Пришли мы туда вчетвером: Надежда Владимировна Беляева, Александр Фёдорович Ефимовский, Раиса Германовна Андаева и я. Посмотрели работы — все очень хорошие. Особенно мне понравились натюрморты — перламутровые по колориту. Но мы чего-то ждали, причём все… И вдруг Вуколов выносит «Булгаковых»… В один голос кричим: «Берём!» А автор молчит, заговорил он через паузу:

— На раму, наверное, смотрите… (сам улыбается). Я долго искал раму, которая не уронила бы трагического звучания. И нашёл такую на помойке. В неё и одел. Кажется мне, что она как будто бы тут и была…

Олег Вуколов бывал у нас в галерее. Ему нравилось собрание и в неменьшей степени — Беляева. Ростом он невысокий — как Тулуз-Лотрек… И тоже создаёт чудеса! Словом, мы картину эту взяли. И опять я иду на приём в министерство…

— Почему именно «Булгаковы»? — спрашивает министр строго.

— Вещь драматическая, судьбоносная — и для изображённых лиц, и для мастера. А потом «тематическое произведение» — это, наверное, не только индустриальный вид или жизнеутверждающий пейзаж…

— Но почему всё-таки «Булгаковы»? — не унимался мой визави. — Я, конечно, не в единственном лице подписываю разрешение на приобретение, но, думаю, будет непросто…

— Что ж, мы будем надеяться…

«Булгаковы» Олега Вуколова нами всё-таки были приобретены.

В 1983 году на гастроли в Пермь приехал замечательный актёр Сергей Юрский. В городе шли его чтецкие концерты. Юрскому было интересно побывать у нас в галерее, однажды он пришёл, и я повела его в запасники. Сергей Юрьевич посмотрел многие произведения — и западноевропейских, и русских художников. Чувствовалось, что он находится под большим впечатлением от увиденного. И я показала ему картину Олега Вуколова «Булгаковы». Эта работа глубоко взволновала Юрского:

— Всегда пугаешься сюжетов, написанных после публикации литературного произведения. Боишься спекуляций… Но мне нравится Елена Сергеевна. Как она написана! И похожа! Я её знал с шестьдесят какого-то… шестьдесят четвёртого года. Прекрасная работа, независимо от жёлтых цветов, символов, цитат… Долгая, не мгновенная картина. Если ввести в экспозицию, наверное, последуют вопросы, посыплются обязательно… На чём он, Булгаков, лежит? И парит, и в то же время лежит на чём-то уютном. Лицо у Елены Сергеевны замечательное… Масштаб, правда, странен: её лицо в два раза больше, чем лицо Булгакова. В этой истории всё интересно!

Фальк Лиза с зонтиком

При покупке некоторых работ случалось нам переживать активное неприятие и от чиновников местного значения. Например, «Рождество» Виталия Тюленева. Я не была у него в мастерской. Работу привезли Надежда Владимировна Беляева и Александр Фёдорович Ефимовский. На картине изображён внутренний вид сарайчика, в нём старушка наклонилась над новорождённым телёнком. А за сарайчиком — зимний деревенский пейзаж: косая улочка, по которой идут мужики в телогрейках и с гармошкой… Красивая по цвету картина. Синее небо написано таким лазуритом, каким древнерусские иконописцы писали плат Богородицы. Да вся работа очень русская, сделана в традициях старой школы…

Ну так вот… Представители Пермского обкома из отдела агитации и пропаганды, нередко привозившие к нам членов ЦК партии, запрещали держать Тюленева в экспозиции, говорили:

— Бабка сейчас умрёт, дома рухнут, мужики пьяные… Что вы пропагандируете?

Заведующий отделом агитации и пропаганды обкома партии Н. И. Корсаков, как-то увидев, что работа, несмотря ни на что, висит в галерее, сказал Беляевой:

— Красивая вы женщина, Надежда Владимировна, но со вкусом у вас не всё в порядке. Почему не сняли картину?

Эти слова я услышала, потому что была в группе, сопровождавшей высоких гостей: нам полагалось быть в эскорте — вдруг функционеры захотят фонды посмотреть. И, воспользовавшись моментом, я рассказала товарищу Корсакову случай, которому была свидетелем. Сама видела, как перед картиной Тюленева долго-долго стояла одна женщина. Потом она подозвала к себе сына и произнесла: «Смотри, Ваня, это я». И заплакала…

Но название картины партийные деятели всё-таки заставили нас на этикетке изменить: «Рождество» назвали «Зимним вечером». Когда работу Виталия Тюленева увидел Анатолий Михайлович Кантор, он безапелляционно сказал: «Одно из счастливых ваших приобретений».

Рыбченков Б.Ф. Кремль

Конечно, были у нас и неудачи: хотели купить какую-то работу, но не смогли. Очень болезненная — с картиной Павла Филонова. Художник умер от голода в блокадном Ленинграде. Его сестра — Евдокия Николаевна Глебова, урождённая Филонова, певица, педагог по вокалу, всё наследие брата перед эвакуацией в 1942 году сдала на временное хранение в Русский музей. По возвращении все картины забрала, подарив несколько работ музею, и бережно хранила сама. Жила она очень трудно, но ничего не продавала в музейные собрания. Сделала подробные списки, фактически — рукописный каталог. Позднее Глебова множество работ подарила Русскому музею, но несколько картин всё-таки оставила для себя. И вот однажды (видимо, нужда заставила) Евдокия Николаевна решила какие-то из «домашних» работ продать. С Евдокией Николаевной Глебовой был знаком бывший сотрудник нашей галереи Валерий Анатольевич Кулаков. Он и привёз нам на закуп «Бегство в Египет» Филонова. В то время разрешение на приобретение картин за тысячу рублей давало управление по делам культуры Пермского обл­исполкома. Творчество Павла Филонова несколько десятилетий было никому не известно, даже искусствоведам. Имя было не на слуху.

Нам невероятно хотелось иметь в собрании эту красивую картину. По своему духу она была близка нашим работам на библейские сюжеты, только возникла на ином витке времени. Помню, как в одном из залов мы расставили по стеночкам произведения, которые намеревались купить, как бы спрятав среди них небольшую работу Филонова. Пришёл заместитель начальника управления культуры Кузнецов (функционер с сельскохозяйственным образованием), прошёл бодро по всему ряду выставленных работ и остановился у картины Филонова. Наклонился, прочитал дату:

— А куда это они бегут в восемнадцатом году?

Член закупочной комиссии Римма Алексеевна Седова рассказала сюжет…

— Не разрешу, — отрезал Кузнецов.

— Михаил Михайлович, а вот в зоо­парк пантеру купили за четыре тысячи. А она, в отличие от этой картины, не единственный экземпляр… — попробовала урезонить чиновника Седова.

Все засмеялись, чтобы смягчить ситуацию… Только купить Филонова нам всё равно не дали. Два года картина «Бегство в Египет» стояла в наших запасниках… Возвращать её выпало Александру Владимировичу Доминяку, в ту пору заведующему отделом декоративно-прикладного искусства. Сестра Филонова, открыв двери и увидев в руках Доминяка картину, сразу всё поняла по его расстроенному лицу:

— Да что вы так волнуетесь, мы к этому привыкли…

Прошли годы. Находясь в гостях у доктора искусствоведения Дмитрия Владимировича Сарабьянова, я увидела в каталоге частных собраний Америки «Бегство в Египет». Картина ушла за рубеж, прекрасная русская работа… Видимо, совсем не на что стало жить Евдокии Николаевне Глебовой-Филоновой…

Милашевский Портрет Эттингера

Надежда Владимировна Беляева, когда это стало возможно, начала активно налаживать контакты с зарубежными странами. Собрание галереи сегодня уже неплохо известно за пределами России. И многие, как теперь говорят, знаковые персоны приезжали к нам посмотреть коллекцию. Одним из таких важных гостей был известный профессор Джон Боулт. Беседуя с ним, я рассказала нашу историю с «Бегством в Египет», и примерно через год господин Боулт прислал мне сборник университетских материалов с моей историей о картине Филонова в нём. Примечанием к этому материалу было: «Картина Павла Филонова «Бегство в Египет» уже не в частном собрании, а в одном из престижных музеев Америки».

Другой горькой неудачей — мы хотели, но не смогли приобрести для галереи — была картина Роберта Фалька «Девочка в лиловом» (1920). Ангелина Васильевна Щёкин-Кротова, жена художника, беззаветно его любившая, много сделала для того, чтобы сохранить наследие мужа: реставрировала его работы на деньги, которые получала от музеев за другие картины Фалька, описала архив художника, составила сборник «Р. Фальк. Беседы об искусстве. Письма. Воспоминания художников»…

Когда мы, я и Надежда Владимировна, были у неё, Ангелина Васильевна рассказала нам такую историю:

— Фальку казалось, что от большого напряжения он болен и что ему необходимо лечь в нервное отделение психиатрической больницы. Но когда он оказался в больнице, то был глубоко потрясён судьбами лежащих там людей. Вот эта девочка, что на картине, боялась встать: ей казалось, если она поднимется со стула, то земля разверзнется у неё под ногами и она провалится в бездну. У неё была паранойя.

Мы смотрели на картину: белая косынка на голове девочки, сиреневая одежда в сочетании с синими стенами больницы делали работу глубоко драматичной…

— Если будете брать, то есть одно условие: «Девочка» должна быть в экспозиции. Хватит Фальку жить в подвале! — категорически сказала нам наша собеседница.

А мы понимали, что картина не пройдёт закупочную комиссию. Отреагировав на отчаянное выражение наших лиц, Ангелина Васильевна спросила:

— А для кого же тогда «Девочка в лиловом»?

— Для Лувра, — ответила я.

Через несколько лет «Девочка в лиловом» ушла в Днепропетровский художественный музей. Есть ещё понимающие чиновники в администрациях. К сожалению, работают они в других городах. Мы же у Ангелины Васильевны Щёкин-Кротовой, кроме картины «Лиза с зонтиком» и акварелей Фалька, приобрели потрясающий «Портрет А. Г. Габричевского» (1980): в честь этого замечательного историка и теоретика пластических искусств мы устроили в нашей галерее «Выставку одного порт­рета». Третьяковка дала нам для неё более ранний «Портрет Габричевского», а Ангелина Васильевна добавила от себя ещё несколько портретов.

Кузьмин Н.В. Рисунок. фронтиспис буклета

Приехав в Третьяковку в 1991 году, я узнала, что можно встретиться с художником Борисом Фёдоровичем Рыбченковым. Ему недавно исполнилось девяносто два года. И вот я в мастерской у потрясающего мастера. Борис Фёдорович сначала подвёл меня к окну и как-то странно, боком, долго меня рассматривал. Оказалось, что у него сохранилось лишь два процента бокового зрения в левом глазу… Потом он показывал мне свои работы. Акварели — блеск! Растерялась — взять хотелось многое. Знаю ведь, что всё нельзя, но и отдавать в другие музеи тоже не хочется. Работы Рыбченкова уже были в Государственном музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, в Третьяковской галерее…

В итоге я отобрала тридцать две работы: рисунки двадцатых-тридцатых годов, иллюстрации (неизданные), акварели 1950—1980-х. Жена Рыбченкова, Ольга Фёдоровна, пригласила меня к ним домой. И там — сверх программы! — мне были показаны акварели 1990 года. Сплошные шедевры слепого мастера!

«Эта папка пока не продаётся», — предупредили меня, но я оставила — условно — за нами пару листов. А когда вернулась в дом моих московских родственников Бобылёвых (родная сестра моей мамы — Женя Лосева, в замужестве Бобылёва), то долго размышляла: конечно, закупочная комиссия разволнуется, потому что я действительно взяла много работ… Но что делать?.. Годы создания разные… к тому же работ 1920—1930-х у художников осталось мало… да и в Третьяковской галерее Рыбченков представлен на отдельном стенде… Кроме того, мы собираем группу «Тринадцать», а Борис Фёдорович входил в это художественное объединение… В результате мы приобрели семь работ Рыбченкова, датированных двадцатыми-тридцатыми годами, и две работы, выполненные в сороковых.

Я была автором трёх персональных выставок, посвящённых художникам группы «Тринадцать». «Выставка книжной иллюстрации народного художника РСФСР Н. В. Кузьмина» прошла в 1974 году. «В. А. Милашевский» — с моим каталогом и вступительной статьёй А. Н. Савиновой (Москва) — в 1976 году. Наконец, «Т. А. Маврина. Живопись. Графика» — в 1977-м.

Готовя эти выставки, я нередко бывала в гостях у Милашевских. Они занимали комнату в коммуналке. С Владимиром Алексеевичем мы много говорили о его работах. Несмотря на возраст, это был очень красивый, необычайно образованный и невероятно остроумный человек. Его жена к моему приходу всегда жарила гуся. Бывшая актриса, с хорошо поставленным голосом, она тоже отличалась незаурядным остроумием. Звали её Ариадна. По поводу имени жены Милашевский шутил: «Это моя путеводная нить». А Ариадна Ипполитовна смеялась: «Потому что я иногда подмечаю, что в рисунке правая рука длиннее левой ножонки…»

В 1972 году вышли воспоминания Владимира Милашевского «Вчера, позавчера». До второго издания своей книги (1989) художник не дожил, умер в 1976 году. У меня эта книга есть. Её — с более чем лестной надписью — вместе с книгой А. С. Пушкина «Повести Белкина», проиллюстрированной Милашевским (1983), мне подарила Ариадна Ипполитовна.

В память о муже жена Милашевского сделала очень много: распределила работы по музеям, переиздала мемуары и книги Пушкина с иллюстрациями Владимира Алексеевича, организовала статьи, посвящённые ему, в многочисленной прессе, выставку с вечером памяти в Третьяковской галерее… Благодаря Ариадне Ипполитовне архив Милашевского был всегда открыт для исследователей.

Предпоследняя моя встреча с Ариадной Ипполитовной состоялась на выставке, посвящённой автопортрету. Захожу в зал, там очень много народа, и стоит великолепная Ариадна, рассматривая через золочёное пенсне «Автопортрет с семьёй на веранде» Александра Герасимова. Изображён стол с ветчиной, винами… И это в голодный год России! Я подошла к ней, а она мне, показывая на работу Герасимова, говорит:

— Пригвоздил себя на века… Что-то вы бледная, Наталья Владимировна.

— У меня, — пожаловалась я, — три недели назад была полостная операция…

— Пойдёмте-ка, я вас на такси отвезу домой.

Вызвала такси, довезла меня до подъезда, засунула в мою сумку деньги. Я протестовала достаточно энергично, но она, внимательно посмотрев на меня, строго сказала:

— Это на лекарства, которые скоро вам будут необходимы…

Через неделю в Москве, во время командировки, у меня состоялась повторная операция.

Мы приобрели и получили в дар прекрасные работы Милашевского: четыре произведения — от автора, другие девять — от Ариадны Ипполитовны. Огромное спасибо ей!

Следующая моя выставка была посвящена Мавриной — с московским каталогом 1978 года. Перед тем как приступить к работе над экспозицией, мне очень хотелось познакомиться с Татьяной Алексеевной. В Третьяковской галерее напугали. «Готовьтесь! — сказали. — Характер у неё тяжёлый, язык острый…»

Я созвонилась с художницей, купила розы и пришла к ней домой на улицу Усиевича. Звоню. Открывает дверь женщина в туфлях на высоком каблуке и красивом платье с крупной брошью на груди. На лице широкая улыбка. Совершенно очаровательная. Пробыла я у Татьяны Алексеевны долго. Многое из работ посмотрела. В разговоре довольно деликатно намекнула, что побаивалась к ней идти, наговорили, мол, всякое… Она засмеялась:

— Меня раньше многие побаивались, так как считали, что от моего взгляда лошади шарахаются… Наталья Владимировна, сейчас с вами побудет Николай Васильевич. Извините, пришла моя массажистка. Руки мои — мой хлеб. Она массажирует мне пальцы, суставы…

Татьяна Алексеевна вышла, и у меня появилось время осмотреться. На шкафу — скульптура Врубеля, на стенах — потрясающие иконы… Глаза разбежались. Вошёл Николай Васильевич Кузьмин, улыбающийся… Я не была с ним знакома лично, так как на свою персональную выставку в нашей галерее в 1974 году художник не приезжал. После той выставки галерея приобрела пятнадцать его работ. Это были произведения, выполненные в 1960-х: иллюстрации к Пушкину («Граф Нулин», «Письмо к Чаадаеву»), Гоголю («Записки сумасшедшего»), Козьме Пруткову («Плоды раздумья», 1961—1963), Юрию Тынянову («Малолетний Витушишников», 1966). Финансировало приобретение областное управление культуры.

С Николаем Васильевичем мы сразу разговорились. Кое-что я записала.

— Художники-иллюстраторы, — начал он, — самые грамотные художники, так как книжки читают.

— А что вы тогда скажете о Паоло Трубецком, который на вопрос Толстого, что вы читали из моих произведений, ответил: «Я не читал: не хочу, чтобы это повлияло на мои личные впечатления». Тем не менее скульптор создал несколько прекрасных портретов Льва Николаевича…

— Это исключение. Редкое. И время другое было, и среда другая. И потом Трубецкой — скульптор. Он не иллюстрировал Толстого.

У меня дома была книжка Кузьмина «Круг царя Соломона» (1966). Я её прочитала и отлично помнила. Конечно, сказала Николаю Васильевичу про то, что мне в ней понравилось:

— Какая у вас замечательная память. Так запомнить быт своего детства, речь близких: все эти «опоясочки», «атласные подушечки», то, как вам объясняли сроки церковных праздников. Я тоже росла в большой семье. Родная сестра моей бабушки, уже слепая, была очень верующим человеком. Я часто водила её в церковь, читала для неё Евангелие, но она никогда не объясняла мне ничего про Пасху, хотя мы торжественно отмечали этот праздник. Что такое аграмант, до сих пор не знаю! Может, вы, Николай Васильевич, выпили состав для укрепления памяти, о котором говорил один из ваших героев?..

Кузьмин замечательно улыбнулся, но тут вошла Татьяна Алексеевна, и мы с Николаем Васильевичем попрощались.

Не помню, в этот ли мой приход к Мавриной или в какой другой она подарила нашей галерее мезенскую прялку, а также две картины: «Натюрморт с часами» и «Пейзаж» (московский), обе работы 1941 года. У меня хранится несколько писем Татьяны Алексеевны. В свои письма она всегда вкладывала маленькие рисуночки — к Новому году, к Пасхе…

Вернувшись домой, я взяла с полки «Круг царя Соломона» Кузьмина и сразу окунулась в поэзию народного языка.

«— Бабушка, подлей молочка.
Бабушка подольёт, но непременно скажет:
— А ты, Колюшка, зачерпывай молочка поменьше, а кашки побольше: молочко-то нынче шильцем хлебают.
Я ем кашу, а бабушка сидит напротив. Перед нею мягкий валик, весь утыканный булавками по бумажному узору. От булавок тянутся на нитках палочки — коклюшки. Бабушка плетёт кружево — конец на полотенце. Среди узора на кружевах читаются буквы: ТАВО ДАРЮ. Другой конец, на котором написано КАВО ЛЮБЛЮ, — уже готов. Подряд получится: КАВО ЛЮБЛЮ — ТАВО ДАРЮ». 

Николай Васильевич пишет в своей книге про маму, как она самолично провела в семействе великую реформу: купила дюжину жестяных эмалированных тарелок и однажды за обедом налила каждому отдельную порцию супа. До этого у них ели по-дедовски, из общей посуды, причём полагалось сперва всем черпать жидкое варево и только тогда, когда отец стучал своей ложкой по краю чашки, разрешалось «таскать с мясом». 

За бытом и языком нашего времени я наблюдала в Курье. Посёлок Курья находится в черте города, его называют дачным: там горожане снимают на лето либо комнату, либо мезонин, либо веранду. Стремятся в Курью потому, что дома в посёлке стоят среди сосен. Под окнами — калина, рябина, георгины, астры, флоксы. Ранней весной — пионы. Улицы называются линиями: Первая линия, Вторая линия, Третья… Счёт ведётся от Камы. Одно лето мы жили на Первой линии. Сидишь на веранде, кофеёк попиваешь, а мимо тебя катера небольшие плывут, огромные баржи, противоположный берег весь в огнях, а в ясные тёплые вечера — всё небо в звёздах. Хорошо!.. 

Здесь экологически чистая земля: стрекозы крупные летают, бабочки, много птиц. Дрозды стаей налетают — сначала на иргу, позже — на рябину. И ничто не спасает ягоду от пернатых разбойников — ни цветные шуршащие ленты (тогда дерево нарядное стоит, походит на ёлку), ни полиэтиленовые полоски, что громко шумят на ветру. Птицы не боятся ничего, налетают и склёвывают ягодную сладость, если хозяева не успели вовремя собрать её. 

К сожалению, это место я открыла для себя поздно. Люди годами снимают дачи в Курье у одних и тех же домо­владельцев, сроднились уже с ними. Решив снять комнату на лето в посёлке, я ездила в Курью в марте, загодя, чтобы найти подходящую… Выходишь из автобуса — и тебя сразу оглушает тишина. Снег чистый, высокий, скрипит под ногами. Если кто-то идёт по тропинке вдалеке, то одну голову только и видно из-за сугробов. Люди здесь редко выходят из дома, на стук не реагируют. Может, боятся?.. В наше тревожное время не смеют выйти даже за калитку. Молодые на работе, в домах остались лишь бабушки… 

Летом самый многолюдный пятачок в Курье — магазин рядом с автобусной остановкой. Внешний вид людей, ожидающих, когда привезут хлеб, жутковат: спившиеся старухи и старики, многие из них почему-то либо с палками, либо на костылях. Однажды я подслушала такой диалог: 

— Никто сегодня не сгорел? 

— А кто? 

— Нет, я спрашиваю, ночью-то сегодня кто? 

— Где? — Ночью-то никто не сгорел? 

— Да вроде не слыхать… 

— Хлеб-то привезут? 

— Жду вот… 

— Эта-то дура-то городская (показывает на женщину, идущую по другой улице) идёт мимо и даже не здоровается. Думает, деньги заплатила — и здороваться не надо… 

 Рядом со стариками две девицы лет пятнадцати-шестнадцати щебечут о своём: 

— Твой-то пачками небось стрижёт (это она о заработке). 

— Так, помаленьку… 

— Верка-то ишо не напилась. Смотри, стоит и ждёт, кто подаст… 

Однако среди старожилов Курьи встречаются и люди, владеющие потрясающими библиотеками. У Виктора Афанасьевича Зверева (в его доме мы как-то жили) книги, например, были везде: на полках, на стеллажах, в буфете. Двадцать томов «Брокгауза и Ефрона»; «Вестник императорского российского общества садоводства» за 1896 год (цена — три рубля в год. У нас сейчас (1994) коробок спичек — 200 руб.); «Австралия. Иллюстрированный географический сборник» (1903); Библия с иллюстрациями Доре; полное собрание сочинений Гауптмана (1904); «Кобзарь» Шевченко, с портретом — резцовая гравюра, печаталась по стали В. А. Брокгауза в Лейпциге (1884); «Русский Вестник», том 258 (1898); Гегель; Лессинг; Гессе (!); роман Цвейга «О. Бальзак»; И. Бунин; Л. Толстой; А. Чехов; «История северных европейских народов»… Я называю лишь единичные вещи. Это была не просто большая, но целенаправленно собранная библиотека. И круг интересов невероятно широк! 

Виктор Афанасьевич не носит родную фамилию — Черемных. Маленьким ребёнком его отдали на воспитание Зверевым, в чужой семье он и вырос. Судьба ему выпала непростая. Зинаида Васильевна, его жена, до замужества Князева, жила до тринадцати лет в Китае. Туда уехали её родители. Не то слово «уехали». Умчались, спасаясь от красных и белых. Спаслись и долго жили в Харбине. Решили однажды вернуться в Россию, родина приняла беглецов неласково, соотечественники относились к ним с подозрением… Зинаида Васильевна после восьми классов не могла поступить даже в училище. От неё требовали всевозможные справки, документы, какие-то доказательства… 

Народный юмор эту советскую бумажную волокиту закрепил в песнях и частушках. Всего текста не помню, но одно выразительное четверостишие приведу. Поётся протяжно: 

Где родилась, где жила,
Где училась, где была…
Справка где, девица ль я…
Пока справки собирала,
Жених уже состарился… 

И, надо заметить, с тех пор мало что изменилось. Недавно к нам в галерею приходила за экспертизой, в сущности, за той же справкой, уезжающая за рубеж женщина. Она хотела увезти с собой этюд, когда-то подаренный ей самодеятельным художником. Для этого ей необходимо было предъявить на российской таможне удостоверение, что эта работа не имеет музейного значения. Наши посмотрели на рисунок, заулыбались… Женщина всё поняла и говорит: 

— Это что. Я вот кошку с собой увожу, привыкла к ней, выбросить не могу. Тоже справку брала. Справка гласит: «Данная кошка не нужна России для селекции». 

Информация сайта «Новый компаньон»

Плюсануть
Поделиться
Отправить
Вотсапнуть